Alexander & Maria Feht Russian Translations Music of Alexander Feht Russian Poetry by Alexander Feht Alexander Feht's Affordable Stamps "How I escaped from the USSR" by Dimitri Sokolenko Pictures of Siberia by William Sokolenko Music of Alexander Kataenko

Дмитрий Соколенко Как я бежал из СССР (Из записок гражданина Вселенной)     Dimitri Sokolenko © 1998 Copyright notice. All material on this site are protected by copyright law and by international treaties. You may download this material and make a reasonable number of copies of this material only for your own personal use. You may not otherwise reproduce, distribute, publicly perform, publicly display, or create derivative works of this material, unless authorized by the appropriate copyright owner(s).

Еще в Советском Союзе я решил, что напишу о своем побеге. Придумывал разные заголовки для книги, и даже предполагал начать ее в самолете, когда буду пересекать Атлантику. Но в самолете мне было не до того. Уже в Италии я заметил, что со мной происходит нечто странное... А когда я увидел в иллюминаторе всю Великобританию с Ирландией - точь-в-точь, как на карте, стало ясно, что рассудок отказывается мне служить. Помню, что совершенно серьезно подумал: "Что-то слишком высоко летим". Так что ничего не было ясно. Не знаю, бывают ли галлюцинации при гепатите, или гепатит у меня был какой-нибудь особенный, индийский...

И потом мне было не до писательства. Пару раз я вспоминал об этой затее; как-то, изнемогая от летней духоты, написал одну страницу. Но отложил все это до того далекого времени, когда у меня будет много времени и денег. Но в декабре 1988 года, неожиданно, без всяких видимых причин, я почувствовал, что не стоит ждать наступления счастливой старости.

Сбежать из СССР я решился давно. Одна газета утверждает, что этот крамольный замысел посетил меня уже в возрасте 10 лет. Не помню, чтобы я такое кому-нибудь говорил, но это похоже на правду. Кроме того, как "сбежал", мне, конечно, хочется рассказать, "почему сбежал", что гораздо труднее, так как у каждой причины есть своя первопричина. Геологическую историю Земли я излагать не буду; думаю не стоит никого утомлять своим взглядом на историю России и русской революции; не стану даже вдаваться в детали моего семейного воспитания и происхождения: все подобные длинные отступления хороши для объемистых мемуаров, а их, как известно никто не читает. Ограничимся следующей информацией: родился я в Сибири, в научном городке под Новосибирском, учился в школе, как все нормальные дети, то есть ничему не учился, учился в институте, как все нормальные советские юноши - то есть ничему не учился, и работал четыре года в институте - работал, как все нормальные советские молодые люди, то есть ничего не делал.

Историю моего побега я постараюсь изложить более или менее последовательно - но это не дневник: я уже знаю, "что сулил мне день грядущий", и многие эпизоды кажутся мне теперь совсем незначительными, а страхи мои - преувеличенными. Но ведь я тогда ничего не знал, понятия не имел, что случится со мной завтра. Какими ужасными, например, казались мне индийские пограничники, вооруженные антикварными винтовками, оставшимися, по всей видимости, еще со времен восстания сипаев. Это теперь я знаю, что они не задали мне на границе ни одного вопроса; разве что владелец небольшого магазина, уже на непальской территории, увидев, как буйно я заинтересовался бутылкой русской водки с большим двуглавым орлом на этикетке и узнав, что я - " итальяно", а мой спутник - араб из Бахрейна, как-то недобро усмехнулся и что-то сказал мальчику, подметавшему полы. Потом часа два я ждал погони. Погони не было, но тогда я не знал этого, и страх мой был самый настоящий.

Не вижу ничего постыдного в страхе. Смелость есть превознеможение страха. Мне бывает страшно и сейчас - даже эту повесть писать страшно, но я пишу. Ведь правда, не совсем приятно разворачивать газету и читать заголовок: "КГБ - политические убийства за рубежом"; вот кого-то зонтиком отравленным укололи. Что теперь - когда на улице дождь, сидеть дома и никуда не выходить? С одной стороны думаешь: "Кому я нужен", а с другой:"А кто их знает?" Не лучше ли сидеть и не высовываться: ничтожество - лучший телохранитель ...

... До сих пор не могу забыть, какое сильное впечатление на меня производили советские похороны. Не знаю ничего более мерзкого, в них есть нечто символическое - по отношению к своим мертвым можно многое узнать о любой стране. ... Морозный день. С пятого этажа стаскивают гроб с телом и ставят на пятитонный грузовик (час назад на нем кирпичи возили). Шофер в явном раздумии: то ли остаться на поминках и бесплатно напиться, то ли поехать на стройку воровать шифер. Кузов грузовика покрыт дешевым ковром, возле кабины - жестяной памятник со звездой и фотографией покойного. Кто придумал эту конструкцию? уж лучше осиновый кол без имени и фамилии ... Все тот же марш Шопена ... Нет, это уже даже не смешно. Барабан, тарелки, две трубы. Музыканты свое дело знают: ни в каком другом исполнении эта музыка не способна навеять такой тоски - в середине марша трубы куда-то расползаются, тарелки сбиваются с такта, только барабан бьет ровно: бумм ... бумм ... бумм ... Ветер разносит его удары по дворам, по сугробам, к окнам подходят люди, но никто, кроме старух, долго не задерживается. Все - погрузили, отвезли на кладбище со страшным названием "Чербузы", закопали, напились, конец. Вот когда мне в голову приходили мысли о бессмертии: все, что угодно, только избежать этого обряда!

Здесь я очень близко подошел к описанию моего состояния перед самым побегом. Представьте себе, что кто-то написал глупейший фарс, и, выдавая его за серьезную пьесу, поставил на сцене. И вы, хотите вы этого или нет, должны каждый день посещать представление. И что еще хуже, зрители аплодируют и кажутся довольными: во всяком случае, сосед шикает и призывает к тишине, когда вы начинаете смеяться или протестовать - совсем негромко кстати. Сравнение жизни со сценой, конечно, тривиально, но я затрудняюсь подыскать другое.

Фарс! Это слово передает все тонкости советской жизни. Говорят, что есть такая пытка - называется "музыкальная шкатулка". То есть запирают вас в комнате и днями и ночами играют одну и ту же мелодию. Даже у самых стойких людей это очень скоро вызывает истерику. И как не вспомнить капли холодной воды, падающие на бритую голову? Скажите, куда бежать в Советском Союзе от плакатов, газет, профсоюзных собраний, первомайских демонстраций, субботников, очереди на квартиру, от тысячи других очередей? Скажите, как найти силы сдержаться, не ввязываться в спор с дураками? Нет, каждый день будет одно и то же, даже если вы не стремитесь к успеху, даже если пренебрегаете своим благополучием.

Итак, в декабре 1985 года я целыми днями бесцельно бродил по улицам Москвы. Как и все приезжие, заходил в магазины и толкался у прилавков. Не хочу говорить о Москве - мне этот город противен и неинтересен. И неудивительно, что именно в Москве я первый раз сказал себе ясно и без всяких оговорок: "Все. Бегу из этой страны куда угодно". В одном магазине я купил своим друзьям двадцать больших туристических фонариков. Я был весь набит фонариками - они торчали из всех карманов, и еще пару я держал в руках. На улице скучно и холодно, но в гостинице еще противнее. В одном из переулков я наткнулся на рекламный плакат, вывешенный в витрине финской авиакомпании: пальмы, океан, заходящее солнце и надпись внизу: "Гавайи". Если вас десять лет продержать в сырых казематах, а затем внезапно вытащить на пир времен императорского Рима, - только тогда вы поймете, что я почувствовал в этот момент. Какой убогой и безрадостной была жизнь вокруг меня. Да и не жизнь, а могила, и марш Шопена уже давно отыграл над этой землей.

Вот старуха, груженная авоськами с колбасой, толкнула меня плечом на узком тротуаре. Вроде маленькая, слабенькая, а еле на ногах устоял. Вот прошли два грузина, сверкая золотыми зубами - обоим за пятьдесят, а одеты, как подростки на танцах. Вот из-за угла показался краснощекий курсант военно-политического училища (короче, комиссар) - уверен, что он перешел бы на другую сторону улицы, умей он читать мои мысли. И вот я стою здесь, в каждом кармане по фонарику. Стемнело, пошел снег. Идти никуда не хочется, стоять на одном месте надоело. По улице Горького, завывая сиренами, пронеслось несколько милицейских машин, следом за ними лимузин с зашторенными окнами. "Ты еще мой хозяин, но я больше не раб тебе" ...

Впервые я увидел границу, когда был в Армении. Ряды колючей проволоки, смотровые вышки - примерно такими я представлял себе марсианские машины из "Войны миров" Уэллса. Совсем неподалеку - узкая река, на другом берегу - Турция. Турция как Турция, за высокими деревьями ничего не видно. Только голос муэдзина напоминает, что там другая страна. Это волнующее чувство - впервые увидеть нечто за стенами своей тюрьмы. Только здесь не убежишь. Разве что принести в рюкзаке надувной шар и ночью улететь, ориентируясь на лунный блеск снегов Арарата ... Но это, пожалуй слишком романтично. Есть много других способов: можно уплыть на резиновой лодке с мотором из Латвии на остров Готланд. Перейти на Аляску по льду Берингова пролива. Пересечь Пяндж и горами, через Афганский коридор, уйти в Пакистан. Записаться в лыжную экспедицию на полюс, сбиться с пути и добраться до Гранландии. Устроиться на корабль ловить крабов в проливе Лаперуза, и ... Сколько раз я мысленно путешествовал по карте, мерил линейкой путь от залива Креста до острова Святого Лаврентия! Раз меня здесь удерживают насильно, значит надо сбежать - разве это не понятно?

Все это, конечно, понятно. Непонятно одно - как это сделать? Почти повсюду к границе даже не подъедешь, нужен специальный пропуск. Местные жители с раннего детства воспитаны на шпионских романах - даже мальчишки полезут проверять документы. Несмотря на тысячи километров границы, не так уж много есть участков, где имеет смысл бежать. В Китай? Чем там лучше? В Монголию? Я думаю, после этого посадят не в тюрьму, а в сумасшедший дом. В Иран, к аятолле? Угораздило же меня родиться неверным шакалом! Вся Турция так оцеплена, уж так ее стерегут, что дивизия с боем не прорвется. Помнится, в 200 километрах от Батуми пристали ко мне пограничники - очень подозрительным я им показался, вышел, видите ли на берег Черного моря. Офицер и два солдата ... Вот уже час прошел, а вопросам конца нет. Смотрю на офицера, и понять не могу - то ли дурак, то ли прикидывается, то ли ему скучно, а скорее всего, все вместе взятое - и дурак, и прикидывается, и скука заела. Все у меня складно получается: и где родился, и где учился, да оно и понятно - хорошо приготовился, и по русски говорю без акцента.

Восточная Европа .... когда-то самое надежное место для побега. Теперь не без участия президента Рузвельта - самая большая в мире пограничная зона. Финляндия выдает с тех пор, как по льду Финского залива перешел некто Николай Ульянов. До Норвегии не добраться - все утыкано ракетами и военными базами. Насчет Ледовитого океана я уже упоминал. Больше шутить не о чем. Через Тихий океан я переплывать не берусь, даже после эпопеи Алена Жербо. Угонять самолеты? Это не для меня - убить я могу только защищаясь. Водить самолет не умею. Трудно пришлось бы лорду Байрону в стране Советов. А то сел бы на корабль, и "плыви корабль, неси меня к пределам дальним" ... Оставался еще один вариант, который, несмотря на всю его простоту, казался мне совершенно фантастическим - поехать туристом за границу. Не было уверенности, пустят ли меня куда-нибудь в Болгарию, а о странах Запада я даже и не помышлял.

Я не подходил для этого почти по всем категориям: у меня не было жены и детей, чтобы оставить заложников, мне было 25 лет, а пускать начинают почему-то с 28. Я никогда не был комсомольцем. Это последнее обстоятельство лишало меня почти всех шансов.

Но сказал же Михайло Ломоносов, ковыляя с рыбным обозом в Питербурх: "Жестокость законов российских наполовину смягчается нерадивым их исполнением". И ставка моя была правильной. О, если бы исполнению советских законов придать немецкую пунктуальность! Да отсохнут руки у того, кто попытается это сделать!

Вернувшись в родной Новосибирск, сразу после Нового Года я пошел в учреждение, заведующее поездками за границу. Входил я туда с уверенностью, что меня тут же выставят за дверь или арестуют. Я волновался и думал, что на моем лице можно прочесть все мои замыслы. Пробежал глазами список предлагавшихся стран. Малоутешительный список. В Чехословакии мне делать нечего. В круиз по Средиземному морю меня никто не пустит. Может быть, поехать на Кубу? Говорят, что самолет садится в Канаде, - в конце концов, может же и мотор загореться, или что-нибудь еще, и сядем во Флориде? Индия ... Над этим стоит подумать. Что я знаю об Индии? У власти там, вроде бы еще не коммунисты. Это хорошо. Индийское правительство на каждом углу называет Советский Союз своим большим другом. Это плохо. Но, с другой стороны, хорошо - легче получить разрешение на поездку. Индийским властям доверять нельзя - это я точно знал - за здорово живешь обменяют тебя на пару запчастей к своим МИГам. Разве что поднять шум, пойти в редакцию газеты? Ведь там даже оппозиционные партии есть. Но как-то не очень хочется на своей шкуре проверять прочность индийской демократии. Бежать в американское посольство? Я видел, как в Москве милиция охраняет посольство США. Неизвестно, как ко мне отнесется индийская полиция. Даже если меня впустят в посольство - как меня там примут? Иногда воображение рисовало мне оркестр морских пехотинцев, исполняющий "Янки Дудль", - я поднимаю американский флаг, и вертолет с крыши посольства уносит меня на авианосец в Индийский океан ... Иногда, наоборот, я как наяву видел оловянные глаза бюрократа и слышал длинную задушевную речь, из которой понять ничего нельзя, кроме того, что помочь они мне ничем не могут ...

Я подошел, вернее, продрался сквозь толпу к столу, за которым сидели две женщины и мужчина. "Вьетнамом интересуюсь", - сказал им я, - "Так хочется на слонов посмотреть". - "Слоны не во Вьетнаме, а в Индии!" "Неужели?" - удивился я. - "Индия - это тоже интересно". Мне протянули кипу бумаг и сказали их заполнить, а также принести автобиографию, шесть фотографий (обязательно с галстуком), и характеристику с работы. Галстук я достал, автобиографию написал, бумаги заполнил. Каких только вопросов там не было! И кто твоя мама, и кто твой папа, и нет ли родственников за границей, и не мочился ли в кровать твой дедушка. Автобиография у меня была короткая, написал за 20 минут. Это сейчас бы мне пришлось бы повозиться, но здесь ее у меня никто не требует!

Характеристика. Это самое важное. Характеристика только тогда считается положительной, если она написана в самых торжественных тонах, без единого "но". Советская бюрократия опутала население бумагами и сама потонула в них. Все эти горы справок, печати и подписи, анкеты на трех листах привели к тому, что разобраться, что за человек стоит за всеми этими документами, просто нет уже времени. Покажите мне любого советского гражданина - и я вам через две минуты скажу, кто сбежит, а кто нет. И не нужно мне знать последнее место работы его бабушки до 1917 года, и как активно этот человек участвует в общественной жизни коллектива. Только я на такую работу не пойду, и все останется по-прежнему, - к счастью ... Характеристику я написал сам. Музы вознесли меня к Олимпу социалистической прозы, и я постарался на славу. Позднее местная газета вовсю цитировала эту характеристику и удивлялась моему лицемерию. Лицемерия там не было никакого. Только последний идиот мог бы серьезно отнестись к тому, что я там понаписал. В некоторых местах характеристика была истинной правдой. Например: "Товарищ Соколенко постоянно работает над своими политическими знаниями, внимательно изучает партийные документы и постановления правительства". Надо было добавить еще, что в этом труде мне очень мешает глушение радиостанции "Свобода". "Товарищ Соколенко может убедительно отстаивать преимущества социалистического образа жизни". Вот это, пожалуй, неправда. Чего вы хотите? Правды? Не мог же я взять и написать: "Товарищ Соколенко неоднократно объявлял себя врагом Советской власти, постоянно ведет антисоветскую пропаганду и агитацию, занимается распространением антикоммунистической литературы." Сколько сложностей, и всё это ради того, чтобы поехать в Индию, на слонов посмотреть.

Характеристику должны были подписать мой непосредственный начальник (формально он сам ее должен написать, но этого никто никогда не делает), председатель профсоюза, секретарь парткома, директор. Партийный комитет должен утвердить ее, канцелярия - поставить печать. Начал я с начальника. "Только ты в Индии не оставайся", - сказал он мне, и, не читая, подписал. "Хорошо", - ответил я - "Разве что найду себе индуску". Но индийские женщины мне не нравятся. Поэтому я в Индии не остался, как и обещал. Председателя профсоюза я искал два дня, и наконец поймал в коридоре. Я никогда его не видел раньше, хотя состоял в этой организации уже несколько лет. Он меня тоже. Но бумагу он подписал без единого вопроса. Теперь предстоял штурм партийного комитета. Я написал "штурм" в переносном смысле. Но есть в этом слове что-то созвучное моей душе. Почему я должен вглядываться в эти лица, пытаясь угадать, что кому сказать? Почему я, как преступник на допросе, должен обдумывать каждое слово, боясь сказать лишнее, или, наоборот чего-нибудь недоговорить? Почему я должен улыбаться и шутить, когда мне этого не хочется, или обсуждать серьезно то, что обсуждать серьезно невозможно? Как это хорошо - пнуть дверь ногой, и войти, как герой ковбойского фильма... Все замолчали и выжидающе смотрят на тебя... Бряцая шпорами, ты проходишь к стойке... Сложность в том, что любой, самый захолустный салун был гораздо более приличным заведением, чем любой, самый "приличный" партийный комитет.

Партийный комитет... Слова эти наводят леденящую скуку. Это место, где романтика, сильные желания и чувства нашли свою могилу. Это место, где правят бездарность, глупость и ложь. Мне не нравится сюрреализм, но я уверен, что любая попытка поэтического изображения заседания партийного комитета непременно приведет к подражанию Сальвадору Дали: статуя Ленина, выходящая из надтреснутой головы первого секретаря, как цыпленок из скорлупы, Иисус Христос, распятый на серпе и молоте - что-нибудь такое...

Я открыл дверь и вошел. За длинным столом сидело не меньше дюжины комитетчиков. Я был спокоен. Я плохой актер, но мне не нужно было играть - ведь все в этой комнате было так обыденно, знакомо с раннего детства... На полчаса я стал советским человеком, и никакой детектор лжи не уличил бы меня. Секретарь комитета зачитал мою характеристику - и никто не рассмеялся. Наверное, у них что-то не ладно с чувством юмора. Это бывает. Вопросов было много - всех не припомню. Спросили, читаю ли я газеты. Конечно, читаю. Вчера, например, была большая статья в "Советской России" про то, как секретарь городского комитета комсомола зарезал свою подругу и получил за это повышение. Я надеялся увести разговор в сторону, чтобы меня поменьше спрашивали, почему я не в комсомоле. Но никто не заинтересовался. И вдруг меня осенила мысль: а вдруг они решат, что я обо всех комсомольцах того же мнения, что и об этом секретаре. Тревожно обежал всех глазами - зачем я вообще о комсомоле упомянул? Может быть, так и не спросили бы - ведь в моем возрасте почти все - комсомольцы, а характеристику они могли слушать невнимательно, там про это всего одно слово - "беспартийный". Молчать нельзя было. Я оживленно заговорил о последних предложениях Горбачева по всеобщему разоружению, мысленно переводя язык западных радиостанций в термины советских передовиц. "Вы разве не комсомолец?" - услышал я наконец.

Вот уже несколько недель я размышлял, как мне ответить на этот вопрос. Сочинял душещипательные истории в лучших традициях мелодрамы, обращал свой взор к комедии, пока не пришел в конце концов к выводу, что только нудная и скучная история будет звучать правдоподобно. Захватывающим сюжетом не прошибешь эти медные лбы.

"Понимаете", - сказал я, - "я учился в Рижском Краснознаменном институте инженеров гражданской авиации имени Ленинского комсомола. И у нас в комсомол принимали только лучших студентов". Все понимающе закивали головами. Действительно, принимают всех подряд, а потом удивляются, откуда все эти безобразия берутся. "Я подал заявление, но на последнем экзамене получил тройку, и мне сказали ждать до следующих экзаменов". - "И что же случилось на следующих экзаменах?" - спросили меня все чуть ли не хором, - "Ты опять получил тройку?" "Нет, я получил двойку", - голос мой дрогнул. Все это напоминало им старые добрые времена, когда реки были полноводнее, небо выше, а солнце ярче. Я с удовольствием отметил, что моя история им понравилась. После недолгого обсуждения мою характеристику утвердили единогласно, только почему-то сказали добавить, что я человек спокойный и характер у меня ровный.

Я встал, не спеша подошел к двери, открыл дверь, закрыл дверь... Я не чувствовал ступеней под ногами, с третьего этажа слетел за секунду, не разбирал тропинки и бежал по колено в снегу. С катка доносился марш Вагнера, в лучах прожекторов прыгали фигуристы, над соснами возле базара сияла Венера, толпа пьяных молодых людей, громко матерясь, спешила к автобусной остановке. Скажите, как описать все это разом не прибегая к сюрреализму?

Теперь мои документы нужно было отправлять в Москву, на утверждение. Опять Москва. Шагу нельзя ступить без Москвы. Я попытался представить себе таинственный кабинет того человека, на стол которого лягут мои бумаги. Может быть, в эту самую минуту, в самом сердце Лубянки, в комнате с портретом Дзержинского на стене суровый майор КГБ открывает конверт и читает мою характеристику. Вот он нажимает на кнопку, и в комнату входят двое в штатском...

Все, конечно, было иначе. Скучный безличный чиновник бегло просмотрел мои бумаги и, не найдя противоречий последним инструкциям, поставил подпись.

В последовавшие три месяца не произошло ничего интересного. Поездка была назначена на середину мая. Приближения этой даты я ждал без трепета. Я был уверен, что в конце концов меня никуда не пустят. Иногда не вспоминал об этом целыми неделями, и жизнь моя продолжалась как прежде.

В 20-х числах апреля я поехал на первое собрание группы. Впервые я увидел людей, с которыми мне предстояло отправиться в далекое путешествие. Это были обычные советские люди, а они мне всегда были малоинтересны. Поэтому описание присутствующих опускаю. Перед нами выступила Ольга Евгеньевна Черноморская, начальник по "путешествиям в капиталистические страны". Уж ее то я запомнил. Говорила она (я не преувеличиваю) четыре часа. К сожалению, у меня нет стенограммы ее речи, а то бы я привел ее целиком. Уверен, что вы бы не соскучились. Воспроизвести же речь я не берусь. Мое перо не настолько сильно, чтобы перевоплотиться в этот удивительный образ - нет сил подыскать столько хамских оборотов и выражений. "Мы белые люди! - непонятно к чему кричала она стуча кулаком по трибуне. - Не забывайте об этом, когда будете в Индии! Вы не просто туристы, а представители дважды орденоносной Новосибирской области!" Несколько лет назад она побывала в Индии собственной персоной, и теперь нам был отдан приказ - наслаждаться восходом над Гималаями, который она видела с самолета, подлетая к Дели. Восход этот она рассказывала нам минут сорок: до чего поэтическая натура! "Строго соблюдайте правила поведения советского человека за границей!" - не уставала повторять она. Не знаю, существуют эти правила или нет - нам их никто не показывал - но если существуют, то состоят я думаю из одного параграфа: "Будь блеющим бараном". За ней выступил представитель КГБ. Я ожидал услышать что-нибудь про ЦРУ, но он говорил в основном про то, что не надо воровать в магазинах и отрывать трубки у телефонов в гостиницах. Он рассказал нам, как в Венгрии одна женщина, профессор, доктор философских наук, член КПСС, надела на себя в супермаркете 15 трусов, и пыталась уйти не заплатив. Вот и пиши в наше время романы! Потом на трибуну выскочила растрепанная нервная женщина, начальница группы. "Слышали?!" - закричала она, - "Тот, кто этого не понимает, за границу больше не поедет - да, да! Больше за границу не поедет! Не поедет!" "Желаю вам сколько увезти, столько привезти" - сказал гебист начальнице группы. Признаться, я вздрогнул от этих слов. Но через несколько минут понял, что вздрагивал совершенно зря: зачитали список фамилий вошедших в группу, и моей фамилии в нем не было. Я подошел к Ольге Евгеньевне и грустным голосом спросил:"Значит, в этот раз я точно не поеду?" - "Позвоните через неделю" - ответила она. Я был более чем уверен, что звонить не имеет смысла, - все равно не пустят.

Это были первые теплые дни после долгой сибирской зимы. Солнце светит ярче, ненавистный снег медленно, но верно тает. После темных холодных месяцев хочется как можно дольше быть на улице. И эта весна обманула, и в эту весну ничего не случится... - я бродил, переступая через лужи и ручьи. Именно весной хочется перемен - пусть даже в худшую сторону - но чего-нибудь нового.

Как и было условлено, я позвонил через неделю. Я собирался задать только один вопрос: "Раз нельзя в Индию, может быть я поеду в Болгарию?" (Поездка в Болгарию, несомненно, добавила бы мне несколько полезных строк в характеристику). "Платите деньги!" - услышал я напористый голос Ольги Евгеньевны. Нет, она не просила взятки. Это значило - я должен платить за поездку в Индию. Это значило - пустили. Человек не поддается закону сохранения энергии. Еще несколько минут назад я еле волочил ноги, чувствуя, что я давно и навеки устал. Каждое движение было непосильно и вызывало боль во всем теле. Я мог бы сравнить себя только с будильником, в котором вот-вот кончится завод. Слова нематериальны - в них нет массы, их не умножишь на скорость света в квадрате. Однако - почему я бежал по улице вприпрыжку, почему мне было хорошо и легко? Прохожие, которых совсем недавно я ненавидел лютой ненавистью, казались мне милыми и приятными людьми. Даже коммунистические плакаты у дороги, от которых я обычно отворачивался, скрипя зубами, сейчас были для меня забавной наивностью дикарей, а все нелепости окружающей жизни - лишь историческим анекдотом, рассказанным на дружеской вечеринке. Итак, я еду в Индию. Можно собираться.

Последний день в Новосибирске. Холодно, серо. Я иду к вокзалу, ежась от ветра, усиленного трубой многоэтажных многоквартирных домов. Гремя и завывая, проносятся троллейбусы, испуская клубы белого дыма, тяжело стартует от остановки автобус. Все куда-то торопятся, все куда-то спешат. Купил у тетки в платке горячий беляш за 16 копеек - надкусил пару раз: мясо зеленое и воняет. Выругался и бросил бездомной грязной собаке. Грустно и тоскливо. В кино такие сцены сопровождают хриплыми переливами саксофона соло. Огромный вокзал, набитый людьми. Маленький гипсовый Ленин протягивает руку в светлое будущее. К сожалению, будущего еще нет - есть только настоящее. Энергичные уборщицы мокрыми тряпками разгоняют людей, сидящих на чемоданах. Демобилизованные солдаты в парадной форме пьют кефир в буфете. Небритый субъект жадно следит - не забудут ли они про пустые бутылки. Студенты в брезентовых куртках сгрудились вокруг гитариста и ритмично выкрикивают про дым костров и гудки паровоза. Два милиционера потрошат армян-шабашников, где-то, не смолкая, верещит ребенок. Старик с орденскими планками уткнулся в "Правду". Колхозник в кепке тащит к поезду шину от мотоцикла. Возле билетных касс - свалка, даже, кажется, драка - милиционеры бросили армян и ринулись в самую гущу. Вот уже заламывают руку какому-то лысому, с золотым зубом. Зычный голос объявил посадку в Бийск - студенты похватали рюкзаки, побежали к перрону. А вот, кажется, и моя группа, эти лица я припоминаю, - они уже все познакомились друг с другом, уже составляют какой-то список, уже делятся на старших и младших, уже кто-то не хочет быть старостой седьмого купе, уже кто-то знает цены в Бомбее на кожаные куртки и где меняют сигареты на бусы. Шило на мыло и мыло на шило. "А тот, кто этого не понимает, за границу больше не поедет!" - услышал я и понял: точно, это моя группа.

Поезд набирает ход. Вот и мост через Обь - внизу две баржи с лесом: одна вниз по реке, другая вверх. Жизнь в движении не так мрачна. Пейзаж успеет смениться прежде, чем надоест. Фабричная труба, бетонные дома с бесконечными рядами окон, железные гаражи, расставленные цыганским табором, дачные поселки, переходы, полустанки, телеграфные провода, разбитые изоляторы, штабели шпал, нефтяные цистерны... За окнами поезда мир принимает иные очертания - на короткое время становится легче: не свобода, так хоть иллюзия свободы. Что будет со мной через неделю, через месяц, через год? Я не знаю - одно только ясно: повседневной жизни приходит конец, и слава Богу!

В купе кроме меня, еще три человека, двое молодых, один старик. Имен уже не помню. До Москвы ехать больше двух дней, делать нечего, скучно, пьем водку. Проезжая барабинские степи, старик не смолкая ругался: "Куда подевался весь скот? Где бескрайние стада? Это все коммунисты истребили..." В другое время я с удовольствием поддержал бы этот разговор, но теперь воздержался - лежал на верхней полке и старался представить себя возле ворот американского посольства в Дели. Молодые попутчики мои в основном обсуждали, как обойти таможню и как избежать встречи с сикхскими террористами. Я не вмешивался, хотя один из них был почему-то уверен, что как раз меня сикхи непременно похитят.

Москва. Автобус привез нас в гостиницу "Измайловская". Неприятная новость: индийская авиакомпания бастует, возможно, поездку отменят. Пошли в ресторан, пили водку. Меня хотели заставить танцевать. Подите к черту!

На следующий день я бесцельно бродил по улицам Москвы. По тем же самым улицам, что и зимой. Плакат "Гавайи" убрали, все же остальное без изменений - те же толпы, те же очереди в магазинах, мостовая разрыта на том же самом месте. Несколько раз опускался в метро, менял поезда, не беспокоясь о направлении. Выходил на поверхность то у парка Горького, то у Красной площади. Видел в сквере человека, стоящего на голове. Рядом с ним цепью к дереву привязан кот. Часом позже проходил тем же сквером: все стоит. Это московский псих, о них я наслышан. Был возле американского посольства на улице Чайковского. Странное впечатление производит взвод советской милиции под сенью звездно-полосатого. Хорошая новость: индусы прекратили забастовку.

Утром 15-го мая 1986 года мы выехали в аэропорт "Шереметево-II". Считается почему-то, что в важные минуты жизни человек должен испытывать некие особые чувства. Но я помню только, что везде было до непристойности чисто, и что мне было очень неприятно наблюдать, как два иностранца иронически посмеивались, видя, как наша начальница чуть ли не строем водила группу по аэровокзалу. Диктор на двух языках объявил посадку на самолет "Москва-Дели". Сломав ряды, нестройной толпой мы устремились к таможне. Рентгеновские лучи высветили в одном из чемоданов несколько пачек с карандашами. "Нельзя", - кратко сказал таможенник. "Выбросить карандаши" - закричала начальница. Толпа засуетилась, выгребая из чемоданов килограммы карандашей. Два иностранца, все так же иронически усмехаясь, с любопытством подошли к мусорнице, доверху, с горкой набитой карандашами. У меня карандашей не было. Я купил для виду, чтобы не выделяться, бутылку шампанского, бутылку водки, блок болгарских сигарет и еще какой-то чепухи. На экране рентгеновского аппарата этот набор выглядит вполне невинно - любой советский турист прежде всего контрабандист-любитель. Вот она, заветная черта! Будка, в будке солдат. Даете ему свой заграничный паспорт, и он впивается в вас взглядом вурдалака, сверяет фотографию. "Прощай, родина", - сказал я тихо, стараясь придать хоть какую-нибудь торжественность своему лицу. "Там-тарарам-там-там-тарарам!" - исполнил я начало полонеза Огиньского, как только самолет оторвался от земли.

Вскоре в иллюминаторе замелькали рязанские березовые перелески. Однако сердцу моему были милее горы Афганистана, хоть и вглядывался я вниз с опаской: не догоняет ли ракета? Обещанного Ольгой Евгеньевной восхода над Гималаями мы не увидели, зато увидели закат над Гиндукушем. Как только стемнело, нам объявили, что мы пролетаем над Пакистаном. Начальница наша времени даром не теряла: бегала по самолету и пересчитывала нас, видимо заподозрив наличие у кого-то спрятанного парашюта, не давала разговаривать со стюардессами, так как разговаривать с иностранцами нельзя. В аэропорту Индиры Ганди забот у нее явно прибавилось. Нас было 32 человека. Посчитали один раз - 29, второй -35. Я собирался сбежать в последний день нашего путешествия по Индии, однако мне внезапно все надоело, я не мог больше без содрогания смотреть на лица соотечественников и с трудом сдерживал себя, чтобы не наделать глупостей.

"Так значит, это Индия", - оглядывался я по сторонам. - "Индия как Индия". А вот и первая примета: у дверей туалетов стоят девушка и парень, и с рабскими поклонами открывают дверь всем входящим и выходящим. Протянул парню сигарету. Он улыбнулся так, что меня чуть не стошнило. Советские люди - рабы, но они рабы больше по воспитанию; здесь я первый раз в жизни видел генетических рабов, рабов, нашедших свою экологическую нишу. Шустрые пацаны (еще одна общая примета Востока) закидали чемоданы в багажник, и в автобусе с кондиционером нас повезли в отель "Самрат", в самый центр Дели. На соседнем сиденье ветеран войны с медалями на груди с опаской разглядывал встречные грузовики с намалеванными на бортах свастиками. Как только мы вошли в отель, нам объявили, что завтра утром мы улетаем в Кашмир, в Шринагар. "Надо бежать", - сказал я себе, - тут я впервые почувствовал , что волнуюсь. Сколько было разговоров, сколько раз я думал об этом, и вот, наконец, этот момент настал!

Трудно сдерживать волнение. Уже несколько человек спросили меня, не болею ли я. К счастью, все больше были заняты собой, да и устали, а то непременно обратили бы внимание на то, как в ресторане я не мог съесть ни куска. У меня вдруг исчезли жевательные и глотательные рефлексы. Вдобавок, кто-то пустил слух, что по индийскому обычаю крайне неприлично оставлять еду на тарелке, и поэтому тарелку надо вылизать! Извините, лизательных рефлексов у меня вообще нет. Мне досталась комната вместе с тем стариком, который в поезде ругал коммунистов за разорение барабинских степей. "Два года назад я ездил в Румынию, так мой сосед продал свой советский паспорт, а деньги пропил - всю поездку испортил, гад!" - сказал он мне, направляясь в душ, - "Вечно мне с отпусками не везет!" Воспользовавшись его отсутствием, я схватил телефонный справочник по Дели, и, листая дрожащими руками, нашел телефон американского посольства. Без всякого удовольствия я обнаружил, что советское посольство - следующий за американским дом по улице. Я набрал номер до середины, и бросил трубку. Что толку? По-английски я все равно почти не говорил, а кроме того, в душе был второй телефон, и меня могли подслушать. Я лег спать с намерением встать рано утром и пойти в бассейн, а уж тогда выбрать удобный момент для побега. Лежишь - в голове проносится совершеннейший кавардак, мышцы непроизвольно сокращаются - то ногу дернет, то в плече стрельнет.

Минут через сорок в дверь постучали. "Вставай!" - услышал я, - "Мы тебе что-то покажем!" Сосед мой невнятно забормотал и повернулся на другой бок. В коридоре я увидел двух молодых людей из моего купе в поезде. "Пойдем, пойдем", - сказали они хором, - "Мы тебе такое покажем, ты такого шикарного номера даже в кино не видел". Номер был действительно шикарный, даже не по советским понятиям: три комнаты со сводчатыми потолками, стены увиты декоративными растениями, ковры на полу, дорогая мебель, цветы и фрукты в вазах. Через несколько минут, воспользовавшись мирным сном начальницы (надеюсь, с тех пор ей не спится) в номере появилось еще человек десять. Дамы, вздыхая, гладили диваны и полировку шкафов, господа, не скрывая восторга, изучали устройство унитаза. Кто-то сбегал за шампанским, кто-то начал рассказывать анекдоты, - шум и гам не смолкали. Я пощупал диван, сказал несколько комплиментов в адрес унитаза, выпил глоток шампанского, выслушал пару анекдотов... "Надо идти", - подумал я.

Отодвинул занавеску. За окнами темно, где-то вдалеке, за облаками, сверкали зарницы, но дождя, к счастью, не было. Притворившись сонным, я проговорил невнятно несколько слов на прощание и вышел в коридор. Там было пусто. Я медленно спускался по ступеням, прислушиваясь к малейшим звукам. Возле выхода из отеля сидели несколько индийцев, но они не обратили на меня никакого внимания. Еще раз убедившись, что за мной никто не идет, я вышел из отеля. Было уже за полночь. На улице, распластавших на траве, спали сотни людей. Некоторые, лениво подняв голову, посмотрели мне вслед. Три священных, худых, полудохлых коровы угрюмо брели посредине улицы. Мужчина в нижнем белье, стоя на крыше сарая, что-то выкрикивал, глядя в небо. Жаркий, влажный воздух струился запахами помойки. Завернув за угол, я побежал.

"А кто этого не понимает, за границу больше не поедет!" - лейтмотивом стучал в моих ушах грозный голос начальницы. У обочины я увидел такси. Еще в СССР я вычитал, что в Индии такси красят в черно-желтый цвет, а счетчик устанавливают снаружи на капоте. Я с радостью подумал, что не все путеводители врут. Денег у меня было тридцать рублей - три десятки; индийские рупии нам должны были выдать завтра. "Если таксист не захочет взять рубли", - размышлял я, - "дам ему часы; не захочет часы - сниму свой восточноберлинский пиджак, он еще вполне приличный; не захочет пиджака - ничего не дам - выйду из машины, и до свидания". Таксист спал на заднем сиденье. Я дернул его за ногу через открытое окно и сказал по-английски:"В американское посольство, пожалуйста". Таксист закряхтел, и, не задавая лишних вопросов, перелез на водительское место. Мы поехали.

Ехали мы не больше двух минут. Машина остановилась возле каких-то ворот из железных прутьев, и таксист сказал мне: "Американское посольство". Я протянул ему десять рублей, внутренне приготавливаясь к небольшому скандалу. Но таксист лишь меланхолично добавил: "Еще одну". "Не советское ли это посольство?" - подумал я, со страхом вглядываясь в темноту и надеясь увидеть какую-нибудь надпись или флаг. Ворота были освещены, но надписей на них не было. Забавно было бы, конечно, попросить политического убежища в советском посольстве.

К воротам подошел индийский полицейский. "Что вам нужно?" - спросил он. "Мне нужно срочно навести справки о своих друзьях в Америке".

- Вы американский гражданин?

- Нет, я советский гражданин. - И я отдал ему свой паспорт с серпом и молотом.

Полицейский повел бровями и пригласил меня в небольшую сторожку возле ворот. Заспанный офицер покрутил мой паспорт при свете настольной лампы и предложил мне сесть. В эту минуту я был настроен очень решительно. Я знал, что самое худшее - это если меня арестуют втихую и увезут обратно в СССР. Если меня сейчас не пустят в посольство, - думал я, - надо устраивать грандиозный шум. Каким образом? - я себе ясно не представлял; есть же здесь иностранные корреспонденты, оппозиционные газеты, сикхские сепаратисты, в конце концов. Или прямо тут устроить драку, выбить полицейскому зуб, сесть в тюрьму, а там, смотришь, по дипломатическим каналам мне что-нибудь выгорит, как повезет... Пока я предавался этим воинственным мыслям, офицер звонил куда-то по телефону. Куда? Кому? Американцам? В полицию? В советское посольство? Радживу Ганди, тамильским повстанцам... Я чувствовал, как адреналин литрами пульсирует по моим жилам. Боковым зрением я внимательно следил за полицейским: если меня начнут арестовывать, надо бежать. Офицер повесил трубку, и пригласил меня за ним - кажется, к посольству, и вроде еще никто не собирается надевать на меня наручники.

Мы шли в полной темноте по какому-то полю, пробираясь между кустами, обогнули квакающий пруд - пока я наконец не увидел большой освещенный дом с колоннами.

- Что, жарко? - спросил офицер.

- О да, особенно после Сибири! - ответил я.

- Так ты из Сибири! Ай, очень холодно!

Я с тревогой вглядывался вперед, ища глазами американский флаг. Меня опять охватили сомнения - не советское ли это посольство? Вдобавок мой проводник вдруг почему-то ехидно заулыбался.Даже если я увижу американский флаг, это ничего не значит - его можно вывесить за минуту. У решетчатых дверей нас ждали два морских пехотинца - белый и негр. Негр! - с радостью отметил я, - это Америка! Ни один гебист не станет только ради меня гримироваться под негра. Морские пехотинцы загремели тяжелыми засовами, я вошел внутрь посольства, и дверь за мной с грохотом закрылась.

- Я русский беженец, я прошу политического убежища! - произнес я по-английски фразу, которую повторял по многу раз в день все последние месяцы. Пехотинцы, улыбаясь, пожали мне руку, похлопали по плечу, принесли "Кока-Колы" из холодильника: прямо-таки встреча старых школьных товарищей. Когда я раньше пытался представить себе эту сцену, воображение рисовало мне картину в тусклых рембрандтовских тонах: я стою в полумраке с гримасой на лице, достойной полусотни искусствоведческих статей, рядом, чуть сбоку, два легионера в латах живописными жестами подчеркивают важность происходящего... Увы, все было иначе, и поэтому прошу - не надо торжественных полотен до потолка с надписью: "Дмитрий Соколенко находит приют в стане американского посланника". Вечеринка продолжалась. "Кока-кола" лилась рекой; притащили карту мира - я показал Новосибирск, они показали свои города в Соединенных Штатах. Английский на слух я понимал плохо, поэтому пехотинцы писали мне свои вопросы на бумаге. Наконец, негр сбегал за печатающей машинкой. Если в этом помещении были подслушивающие устройства, то установившие их могли бы почерпнуть такого рода информацию:

- Так-так-так-так-так... О да, конечно... Так-так-так-так-так... Ха-ха-ха!

Пехотинцы заметно посерьезнели, когда в комнату вошел пожилой человек в очках.

- Вы зачем пришли? Вы пьяный? - спросил он по русски с сильным акцентом. Не скрывая скептицизма, он расспросил меня, кто я, зачем и откуда.

- Хорошо. - наконец сказал он. - Подпишите вот это, но знайте: помочь вам очень трудно. Он протянул мне прошение о политическом убежище. Пехотинцы, на этот раз не улыбаясь и не разговаривая, обыскали меня, сфотографировали в профиль и в фас. Мне предложили расположиться на диване, закрыли дверь, и я остался один.

Где тут заснешь? Я пролежал до рассвета, вспоминая неласковый взгляд человека в очках. Еще и суток не прошло с тех пор, как я был в Москве - и вот я здесь, оцениваю мягкости посольского дивана.

Сразу после рассвета в комнату вошел некий молодой человек, протянул мне громадную черную шляпу а-ля дон Базилио и очки с фальшивыми стеклами. Облачившись в сей шпионский наряд, я последовал за четырьмя провожатыми через парадные двери посольства. При свете дня все выглядело по-другому: до ворот посольства оказалось не больше 150 метров, пруд превратился в лужу, а через кусты, казавшиеся дикими зарослями, можно было без труда перешагнуть. Я и мой конвой чинно и важно, чуть ли не в ногу направились к воротам: два человека по бокам, впереди в 20 шагах один человек, позади в 20 шагах - другой.

- Куда они меня ведут? - с тревогой подумал я. - Уж не хотят ли они меня выдать? Я ведь прекрасно знаю, что вон тот кусок крыши, торчащий из-за деревьев - советское посольство. Тогда зачем весь этот маскарад, зачем им была нужна моя подпись?

Вскоре все выяснилось.- Через улицу, за забором, располагались жилые дома при посольстве. Именно туда меня и вели. В посольстве я провел четыре дня.

Описывая первую часть моего путешествия, я постоянно ловил себя на нежелании вдаваться в бытовые подробности советского образа жизни. Можно ведь на многих страницах расписывать процедуру получения талонов на колбасу, очереди за водкой, посещение больницы, воровство продуктов в столовой и т.п. Все это, несомненно, занятно для тех, кто мало знает о Советском Союзе. Однако, после нескольких неудачных попыток я отказался от этой задачи: мне это неинтересно, а о том, что мне неинтересно, я писать не буду. Теперь же, доведя читателя до порога на Запад, я с трудом удерживаюсь от стенографического описания. Мне хочется рассказать о том, что было дальше поминутно, не упустив ни одной детали. И я, наверное, так бы и сделал, если бы начал писать эту повесть сразу по прибытии в Америку. Первые дни я чувствовал себя, как ребенок, нашедший под рождественской елкой горы дорогих игрушек: если мне предлагали печенье, я требовал всю пачку, но не от жадности - я внимательно изучал все надписи, рассматривал часами все картинки на упаковке; я всех расстрогал своим неумением открывать алюминиевую банку с пивом. Пехотинцы, с которыми я жил, с любопытством матросов капитана Кука тащили мне, как дикарю, одну погремушку за другой. На ночь один из пехотинцев приставлял кровать к двери и лежал в обнимку с рацией, каждые пятнадцать минут вступая в переговоры типа: "Орел, орел, я медведь". Мой пиджин-инглиш заметно улучшился - я даже провел дискуссию о моральной ущербности журнала "Плэйбой", занимавшего заметную часть библиотеки моих "сокамерников". Несколько раз приходил человек в очках. Он всегда появлялся как из под земли, и так же таинственно исчезал. Как-то я даже отдернул угол ковра: нет ли там тайного хода? Он явно подобрел, рассказал мне несколько анекдотов про советскую власть, спросил, не замечал ли я, что пятно на лбу Горбачева почти в точности напоминает карту Афганистана. Принес мне видеомагнитофон и кассеты с ковбойскими фильмами. Но о том, как продвигаются мои дела, отвечал одной и той же фразой:

- Очень хотеть помогать. Очень. Но трудно.

На четвертый день мне сказали, что завтра утром меня отвезут в отдел ООН по делам беженцев. В посольство я не вернусь, а буду жить в одном месте.

- Нам очень нелегко содержать вас в посольстве, - извинялся человек в очках. Утром я опять нахлобучил шляпу клеветника на советскую действительность, надел подаренную майку с надписью "Малайзия", те же очки в роговой оправе (несколько раз я спрашивал себя, настоящие ли были очки у человека в очках), и сел в машину с еще двумя людьми. Согласно полученной инструкции, я не брился все это время, и теперь мой вид напоминал кандидата наук на прополке картошки. Во всяком случае, узнать меня, наверное, было непросто. Я жил в Индии уже почти неделю, но видел ее, можно сказать, впервые: я даже забыл про Индию - окна квартиры в посольстве были закрыты ставнями, и я теперь с удивлением взирал на велорикшей и людей в чалмах. Куда это меня занесло?

В ООН нас встретил человек лет 35-40, голландец, как я узнал позднее. Лицом он напоминал поэта, бессонными ночами пишущего стихи у себя на чердаке.

- Я жду переводчицу. Она должна придти с минуты на минуту, а пока посидите вот здесь. - указал он мне на стул в коридоре.

Американцы распрощались со мной, и я остался один. По коридору, явно скучая, слонялись какие-то молодые люди. Один из них подсел ко мне и попросил:

- Слушай, друг, дай закурить.

- Я не говорю по-английски. - ответил я.

- Чтобы дать закурить, не надо говорить по-английски. - удивился он.

- У меня нет сигарет.

- А откуда ты?

- Ниоткуда.

- Из какой страны?

- Ни из какой.

- Франция?

- Нет.

- Германия?

- Нет.

- Дания?

- Нет.

- Россия?

- Не-е-ет.

- Швеция?

- Нет. Я с Луны свалился.

- Ах, с Луны...

Вдруг из дверей выскочил голландец, и за рукав затащил меня к себе в кабинет. Он долго что-то возбужденно говорил мне, но я ничего не понял. К счастью, подоспела переводчица.

- Это афганцы. - объяснила мне она. - Не говори им, что ты русский, это небезопасно. Она прекрасно говорила по-русски, так что я опять заподозрил происки советского посольства. Но оказалось, что ее дед был белогвардейцем, и после войны она бежала во Францию. Все, что я говорил, она переводила голландцу на французский. Вопросы были обычные, то есть опять - кто я, зачем и откуда.

- Так все-таки объясните, почему вы решили бежать? - спросил голландец, заполнив все бумаги и отложив их в сторону.

- Разве это не понятно? - пожал я плечами.

- Представьте себе, что я ничего не знаю и ничего не понимаю.

Я было набрал воздуха, чтобы произнести длинную тираду в защиту попранных гражданских свобод, но, встретив грустно затуманенный взгляд голландца, срезал:

- А все вы понимаете!

Глаза голландца просияли. Ему явно понравился мой ответ. "Сегодня ночью он напишет про меня поэму", - подумал я, - "Хоть бы дал почитать".

- Я больше чем уверен, что вытащить вас отсюда с помощью ООН не удастся,- сказал голландец, указывая пальцем на мои бумаги, - И если вас арестует индийская полиция, вам вообще никто не сможет помочь.

Признаться, мне стало жутковато от этих слов, но, заметив, что голландцу импонирует героический тон, я твердо заявил:

- Я ничего не боюсь!

- Хорошо, - ответил голландец, - надо подумать. На сегодня пока все.

Голландец, крадучись, подошел к двери и выглянул в коридор.

- Никого нет - шепотом сказал он, - Пойдемте.

- Подождите, я подгоню машину, - сказала переводчица и пошла первой. Мы вышли черным ходом через большую комнату, набитую галдящими индийцами. Голландец по-партизански крался вдоль стенки, хотя его все видели и дружно с ним здоровались. Покинули мы здание ООН через балкон на первом этаже. В переулке нас уже ждала машина переводчицы.

- Быстрей, быстрей, садитесь в машину! - сказал голландец, и кратко попрощавшись, ушел обратно. Переводчица попалась разговорчивая. За те десять минут, что мы ехали, она рассказала мне всю белогвардейскую историю своего деда, свою жизнь во Франции, о достоинствах индийской прислуги, о том, как в Москве из-за ее хорошего русского языка ее не пускали в гостиницы и рестораны для иностранцев. "Куда лезете, дураки!" - кричала она на встречных водителей, то и дело норовивших смять нас в лепешку. В Индии левостороннее движение, но на улицах Дели об этом не сразу можно догадаться: машины ездят где угодно - и слева, и справа, и вдоль и поперек дороги. Мы остановились у ворот, ведущих в манговый сад.

- Здесь вы будете жить. Да поможет вам Бог. - переводчица истово перекрестилась и уехала. Недавно я послал ей открытку, содержащую всего два слова: "Бог помог".

Я пошел садом к большому дому с верандой. Встретила меня женщина в индийском платье с красным пятном на лбу, то есть браминка, если я правильно понимаю.

- Из американского посольства? Проходите, вот ваша комната, - сказала она мне. Этот дом был чем-то вроде пансионата для иностранцев. Кроме меня, здесь жили два молодых испанца из города Виго. Чем они занимались в Индии, я так и не понял. Волосатый канадец-хиппи с серьгой в ухе, его подруга-англичанка, с серьгой в носу. Безнадежно глупый австралиец, заспанный француз Марсель со своей подругой-наркоманкой. (Два испанца шепотом рассказали мне, что ее семья владеет сетью отелей в Бомбее и Калькутте, и что она была замужем за герцогом Орлеанским. Не знаю, насколько это правда, но по ее, теперь дряблому и опухшему, лицу можно было, хоть и с трудом, догадаться, что в молодости, то есть лет пять назад, она была очень красива). Были еще какие-то люди, но с ними я не разговаривал. Первый вопрос был, конечно же, кто я и откуда. "Из Китая", - ответил я. "Неужели?" - удивилась англичанка, - "Разве в Китае живут не китайцы?". Я на ходу сочинил историю, что я из города Харбин, куда после революции уехало много русских. "Недавно мои родственники во Франции нашли меня", - рассказывал я, - "и теперь я жду въездной визы".

- А вы знаете? - воскликнула хозяйка дома, указывая на старика, сидевшего в кресле под пальмой, - Мой отец в 1926 году жил в Харбине, и до сих пор часто об этом вспоминает!

Вот этого я не ожидал. Но к счастью, он был очень стар, да и мой английский вдруг ни с того ни с сего заметно ухудшился. И он остался доволен своим земляком.

- Ну как там, водокачка возле базара до сих пор стоит? - спросил он.

- Стоит, дедушка, стоит, что ей будет!

Я нашел довольно надежный способ отвечать на вопросы о жизни в Китае: я просто говорил о том, как это все было в Советском Союзе, и все мои слова звучали вполне правдоподобно. Вдобавок, испанцы дали мне журнал с большой статьей о Китае. После этого я мог более квалифицированно удовлетворять любопытство англичанки и герцогини Орлеанской. Все мне верили, только француз Марсель глумливо подмигивал мне за завтраком, но с вопросами не лез. Канадец-хиппи утверждал, что он бизнесмен и скупает в Индии текстиль. Не знаю, когда он этим занимался, может быть, ночью. Целыми днями он сидел на веранде, бренчал на гитаре, курил, пил пиво и ругал американских империалистов. Несколько раз появлялся голландец из ООН, говорил, что нет ничего нового, и уходил. Как-то приехал неизвестный мне человек, дал мне мешок индийских рупий, сфотографировал меня и исчез. Вечером я посчитал деньги - оказалось 15 тысяч рупий. Все банкноты в дырках: почему-то в индийских банках пачки денег скрепляют железными скобами. Так я прожил десять дней; разговоры быстро надоели, и единственным моим развлечением был обед, да и то - что это за развлечение, если еда вся вегетарианская.

Индусы не едят мяса животных. Они едят друг друга. Вот где вы можете увидеть многовековое устоявшееся общество апартеида! Зачем нужны законы о рабстве, если люди согласны быть рабами добровольно? Я никогда не видел такой покорности, какая была видна в глазах нашего вечно улыбающегося повара, женщины, стиравшей мои рубашки, садовника, поливавшего газоны и деревья вокруг дома... Касты никто не отменял и отменять не собирается.

Наконец, голландец сказал мне, что завтра за мной приедет некий афганец и отвезет меня в Непал. Я должен отдать ему тот самый мешок с деньгами, а что будет дальше - посмотрим. На следующий день я распрощался со всеми своими соседями, сказав, что я улетаю в Париж, а дальше уезжаю в Дижон, к брату моей бабушки.

- И ты никогда не вернешься в Китай? - спросила меня англичанка.

- Никогда, - ответил я.

- Только не езжай в Америку, там капиталисты! - посоветовал мне канадец.

- Ни за что не поеду. - пообещал я.

Ближе к вечеру к дому подъехал мотоциклист. Из-за бороды трудно было понять, сколько ему лет, но по всей видимости, не больше 25.

- Меня зовут Шапур, - сказал он без всяких предисловий, - Поехали.

Я сел позади, и через несколько секунд мы уже неслись по улице, виляя между машинами, велосипедистами, нерасторопными пешеходами и священными коровами. Проехав через однопролетный мост, мы попали в Старый Дели. "Русские, вон из Афганистана!" - прочел я на заборе. Хорошее начало. Мы долго плутали по грязным кривым переулкам, пока наконец не остановились возле двухэтажного дома с небольшим внутренним двором. В доме никого не было, но вскоре к нам присоединился еще один человек. "Мой двоюродный брат", - представил его Шапур. Я достал из сумки деньги и отдал их Шапуру. "Хорошо", - ударил тот в ладоши, - "Через час выезжаем. А пока посмотри вот это - как тебе это нравится?" - он протянул мне небольшую серую книжицу. Это был итальянский паспорт на имя Себастьяна Фернандеса из Милана. "Итальянец с испанским именем?" - подумал я с удивлением. Но это было не все. С еще большим удивлением я обнаружил, что Себастьян Фернандес - это я. Не было никакого сомнения, что на фотографии в паспорте была моя физиономия. "А, черт побери!" - выругался Шапур, - "Здесь, кажется, нет подписи итальянского консула". Он достал из стола ручку, и минуты три тренировался на чистом листе бумаги. Остановившись на одном из вариантов, он взял мой паспорт, и размашисто черкнул под печатью итальянского консулата в Бомбее. "Что мне делать с этим?" - спросил я, показывая свой серпастый-молоткастый. "Пока храни, может быть, еще пригодится". Все это время двоюродный брат подсчитывал деньги. "Пятнадцать тысяч рупий" - сказал он. "Как это пятнадцать тысяч рупий?!" - взвился Шапур, - "Мне обещали пятнадцать тысяч американских долларов!" (Это в десять раз больше). О чем они разговаривали дальше, не знаю, так как, стыдно признаться, совершенно не понимаю на фарси. Но я внимательно следил за выражением их лиц, стараясь угадать, о чем идет речь. Они оживленно жестикулировали, стараясь что-то доказать друг другу, трясли пачками индийских денег, ходили из угла в угол, показывали пальцем в мою сторону. "15 тысяч долларов!" - повторял я про себя, - "По уличным ценам это 76 тысяч рублей, это 35 моих годовых зарплат. Где достать такие деньги? Свобода стоит недешево - а грабить банки я не приучен".

Наконец, оставив меня одного, они уехали на мотоцикле, пообещав скоро вернуться. У меня уже не было никаких сомнений, что сегодня я никуда не поеду, и непонятно было, сколько мне еще гнить в Индии. Я прожил в этой стране всего две недели, а мне уже казалось - полжизни. Кто эти афганцы, что у них на уме, можно ли им доверять? - я ничего не знал. Шапур производил впечатление простого и честного малого, а вот двоюродный брат его мне не нравился: глаза бегают и смех неискренний.

Они вернулись через час с кастрюлей горячего плова. Я с радостью отметил уже забытый запах жареного мяса. Мы по-мусульмански сели на полу и принялись за еду. В Бога я не верю, так как предпочитаю не верить, а думать - уж если заблуждаться, так самому, по вине своих мозгов. Но, не будь у меня другого выбора, я предпочел бы индуизму ислам: в исламе все понятно и логично, в нем до сих пор еще есть что-то от "Тысячи и одной ночи". Позднее, когда я попал в Пакистан, у меня было странное ощущение, что я наконец добрался до своих - к людям, которые знают, что делают и зачем живут. Как приятно, что на меня больше не будут смотреть мутным взглядом художника-декадента! Никто не знает толком, что такое индуизм, и не беритесь утверждать, что вы знаете - индуизм не положено понимать, его положено не понимать. Хотя если опустить детали, все это очень просто: разморенные жарой люди под рваные звуки ситара неподвижно созерцают наркотическую пустоту. И все.

"Вышло недоразумение", - развел руками Шапур. - "Сегодня оставайся здесь, а завтра поедешь обратно." - "Но все будет хорошо" - принялся успокаивать меня его двоюродный брат, - "Один-два дня, и все выяснится. Я тебя даже очень хорошо понимаю; но ты не расстраивайся, наберись терпения". Я и не расстраивался - с самого начала я был готов к тому, что все так просто не получится. Но ждать и ничего не делать мне надоело, и совсем не хотелось возвращаться к этим бездельникам в пансионате.

Я сложил деньги в сумку, и больше мои дела мы не обсуждали. Шапур рассказал, что год воевал в Афганистане, был ранен (он отдернул край рубахи, показывая малиновый рубец на боку). Лежал в госпитале в Иране, некоторое время жил в Пакистане, а вот теперь в Индии. Мать и сестры его уже несколько лет живут в Канаде, но он в Канаду не хочет, так как надо воевать, а не ходить на танцы. "А вот он хочет", - добавил Шапур, показывая пальцем на брата и заставив его этим съежиться. "Через месяц я возвращаюсь в Афганистан, к партизанам. Надо покупать автомат. Я хочу Калашников. Из него я был ранен. Хороший автомат! Другие припасы тоже стоят недешево, уж извини" - Шапур достал карту Афганистана, и, водя пальцем по горным перевалам и ущельям, показал мне места наиболее серьезных сражений.

Все это было очень странно мне. Посторонний человек мог бы принять нас за людей, обсуждающих прошлогодний туристический поход, а не одну из самых жестоких войн последних десятилетий, которая, кроме того, еще не кончилась и идет совсем рядом. А ведь я всего только как с полмесяца приехал из страны ненавистного врага! Позднее, в Риме, я встретил людей из отряда Ахмада шах Мосуда, и был удивлен их радушным отношением ко мне. Только самый молодой пацан, лет тринадцати, узнав, что я русский, сделал из пальцев пистолет и сказал: "Пух!". Но взрослые его тут же пристыдили. Они сказали, что стараются воевать по правилам, но на такой войне, конечно, всякое бывало. Там также была пожилая женщина, у которой в Кандагаре убили всех родственников. Она со мной не разговаривала, но несколько раз вежливо поклонилась.

Я почти не упоминаю о своих языковых трудностях, и наверное, может сложиться впечатление, что все разговоры наши происходили на оксфордском английском. Афганцы знали английский даже хуже меня. Один из них, с которым я проболтал почти три часа, вообще знал только "йес" и "ноу проблемс", однако, с помощью жестикуляции и рисунков он рассказал мне о своих приключениях в Панджшерской долине. Это было зрелищем - смотреть, как он показывает запуск ракет по вертолетам. Как-то они взяли в плен несколько советских солдат, но не убили их, хотя сами чуть не погибли, таскаясь с ними по горам. Молодой человек, чуть было не застреливший меня из пальца, даже знал несколько слов по-русски. "Здравствуйте, дорогие товарищи!" - сказал он мне на прощание. Шапур был тоже знаком с великим и могучим: "Как дела? Хорошо! Как дела? Хорошо!" - повторял он скороговоркой, когда был в хорошем настроении.

Шапур предложил мне расположиться в соседней комнате, на диване, под огромным портретом американской кинозвезды Брук Шилдс. "В квартире будет ночевать еще несколько человек", - предупредил меня Шапур, - "Но ты их не бойся." Я закрыл дверь, лег на диван, но даже не думал спать, конечно. Судя по звукам, совсем недалеко от меня располагались на ночлег не меньше 15 человек. "В крайнем случае, можно выскочить на крышу", - подумал я, изучив запоры на окне, - "Если только успею. А то ведь перережут горло, и еще правы будут. Только мне от этого не легче. В конце концов, я весь набит индийскими рупиями, а для людей, спящих гурьбой на полу, это, наверное, просто бешеные деньги". Я чувствовал, что Шапуру можно доверять, и, кроме того, я был гостем в его доме, а на Востоке это до сих пор что-то да значит. Но об остальных я ничего не знал. "Интересно, оценила бы Брук Шилдс мое окровавленное тело, лежащее под ее портретом?" - предавался я невеселым мыслям.

Не помню, спал ли я в эту ночь. Помню только, что было неприятно, вставая по нужде, переступать через хрипящих и сопящих людей. "Еще день жизни" - подумал я с надеждой, заметив, что небо начало понемногу светлеть.

"Всем, всем доброе утро!" - закричали аксакалы на велосипедах, разъезжавшие по улицам каждое утро. "Доброе утро" - сказал мне Шапур, - "Надо ехать, твоя хозяйка уже знает, что ты возвращаешься." "Привет Парижу" - сказал мне Марсель за завтраком, аристократически намазывая масло на горячий тост. "Наверное, что-нибудь случилось? Какие-нибудь неприятности?" - поинтересовалась герцогиня Орлеанская, устремив на меня свой нагероиненный взгляд. "А, бюрократия! Сами все напутали, а я виноват" - махнул я рукой. "Бюрократия?" - воскликнула англичанка, потряся серьгой в носу - "Это мы знаем: медленно-медленно-медленно".

Следующие несколько дней были, пожалуй, самыми неприятными. Я тихо ненавидел Индию и все индийское. Никто ничего мне не говорил, на что мне надеяться - я не знал. Маясь от жары, я слонялся между пальмами и манговыми деревьями, стараясь придумать какой-нибудь фантастический способ вызволения из Индии. Из Советского Союза сбежал - теперь осталось совсем немного: сбежать из прогрессивной Индии, сбросившей иго британского колониализма. Насколько легче мне было бы разговаривать с колониальными властями! Да и вообще, пришлось ли бы разговаривать? Езжай себе в Бомбей, садись на пароход и катись себе на все четыре стороны. Даже скучно.

Никогда не был филателистом. Но как приятно рассматривать старые марки - Бельгийский Конго, португальский Мозамбик, французская ... А теперь там члены парламента голосуют, не съесть ли им лидера меньшинства, а также меньшинство в придачу. Зато - демократия, и никакого расизма. Почему-то от тех, кого очень волнует расизм в Южной Африке, никогда не услышишь об Индии. Почему они не хотят замечать, что касты - это не классы, "кто победнее, кто побогаче", а расы, полная радуга - от голубоглазых арийцев до дравидических негроидов, и метут улицу отнюдь не брамины. А все-таки, как мне сбежать из этой проклятой Индии?

Голландец появился во-время. По заимствованной у испанцев карте (испанцы продолжали спокойно и равнодушно ничего не делать - до сих пор любопытно узнать, что им было нужно в Индии?) я начал изучать слабые места на Бангладешской границе. Голландец принес еще один мешок с деньгами - хороший признак! Вскоре приехали на такси Шапур с двоюродным братом. Мы закрылись в моей комнате, занавесили окна и принялись считать деньги. Пять тысяч долларов - узнал я новую цену - две трети индийскими рупиями, остальное долларами. Так как рупии где-то в 14 раз меньше долларов, весь стол был завален деньгами. Какая жалость, что у меня не было возможности заснять эту голливудскую сцену: при слабом свете настольной лампы - деньги освещены, лица в тени - голландец, переговариваясь с афганцами на фарси, перекладывал банкноты с одного угла стола на другой. Посчитав деньги, он протянул Шапуру лист бумаги и попросил подписаться. Не знаю точно, что там было написано,но этот документ оказался на поверку гораздо надежнее всех Хельсинских соглашений, хоть под ним и не подписывалось столько "уважаемых людей".

Чуть ли не через минуту я ехал в такси по улицам Дели. Голландец остался в отеле. Но прощание он дал мне 500 рупий и пожелал счастливого пути. Не знаю, был ли он поэтом или нет, но я чувствовал, что помогал он мне из чисто поэтических побуждений.

А все-таки приятно, перевидав тысячи тупых, безмозглых людей, встретить человека, на поступки которого способны влиять отвлеченные романтические идеалы. Я ничего не знаю о том, как готовился мой отъезд из Индии, но уверен,что без помощи голландца мне пришлось бы туго.

Со мной в машине были Шапур с двоюродным братом. Последний находился явно не в лучшем настроении: его только что покусала собака хозяйки пансиона. Уж не знаю, что этот добрейший пес в нем заподозрил. Он теперь явно считал меня за очень важного человека - превозмогая боль, улыбался и мило заговаривал со мной. Написав свое имя на ладони, он показал мне его втайне от таксиста и Шапура, и попросил запомнить. Мы кружили по Дели минут сорок, несколько раз останавливались в разных местах. Шапур выскакивал из машины, исчезал в какой-нибудь подворотне и тут же возвращался. Один раз за ним выбежало несколько человек; двоюродный брат схватил меня за голову и прижал к сиденью. Ничего, однако, не произошло. Через минуту Шапур сел в машину, и мы поехали дальше.

На автобусной станции двоюродный брат, перед тем, как покинуть нас, с отчаянным выражением на лице еще несколько раз сунул мне перед самыми глазами свою ладонь с именем: "Запомни, запомни!" - шептал он, прячась от Шапура. Шапур, презрительно улыбаясь, делал вид, что ничего не замечает. Достав из кармана пачку денег, он отделил от нее четверть и отдал брату, подталкивая его обратно к такси.

Если посмотреть по карте, от Дели до Катманду не так уж и далеко. Но на Востоке никуда не торопятся. Ехали мы пятьдесят часов. Я не спал почти трое суток, и спать почти совсем не хотелось: я никогда не чувствовал себя так бодро и находился в состоянии своеобразного географического шока. Меня все время, как булавкой кололо: смотри, попугаи и обезьяны по пальмам прыгают!

Под несмолкающие звуки индийского "рок-н-ролла" наш автобус медленно выцарапался из уличной толкотни и, отъехав километров пять от Дели, встал на полчаса - без всякой причины, просто так, полюбоваться закатом. В автобусе, кроме непальцев и индийцев, было около десятка американцев. По их разговорам я понял, что многие из них познакомились друг с другом только здесь, в автобусе. Боясь навредить себе и ни с кем не разговаривая, за всю дорогу я обменялся с другими пассажирами лишь парой фраз.

Я и Шапур сидели в водительской кабине, отделенной барьером от салона. С нами сидел также один американец, но был так увлечен чтением книги про йогу, что его присутствие было почти незаметно. Кроме двух водителей, экипаж состоял из двух молодых людей, обязанностью которых было платить за проезд по дороге и через мосты. Я никогда не думал, что на дороге может быть столько шлагбаумов. Иногда мы останавливались каждые пять минут, иногда от одного шлагбаума уже был виден другой - и везде надо было платить. Каждой уплате предшествовали длинные торги. Что ж, тоже экзотика. Шапур явно уже не раз ездил этим маршрутом: в харчевнях, где мы останавливались, его узнавали многие - они общались с ним, как со старым знакомым. Шапур говорил на хинди - насколько хорошо, не могу судить, но, как мне показалось, его собеседники не испытывали особых затруднений. Один из водителей, здоровенный улыбающийся индус, все время подмигивал мне. Он, несомненно, знал, что я не просто пассажир, но что он знал и насколько был замешан в моем деле, не знаю. Меня никто не тронул на границе в то время, как чемоданы американцев тормошили по нескольку раз. Мой итальянский паспорт индийским пограничникам отнес какой-то непалец, вроде бы как случайно подвернувшийся нам в лавке. Через несколько минут он вернул мне паспорт с отметкой о выезде из Индии.

При въезде в Непал у меня вообще не спросили никаких документов. Я забыл названия, городов через которые мы проезжали и не могу в точности установить мой путь, но в этом, может быть, и нет нужды. Я не заметил особого разнообразия - все индийские города напоминали мне одно и то же: муравейник из мусора; уродливые балаганы, сараи, навесы, и люди, люди, люди ... Наш автобус,как ледокол, пробивался через центры городов - столько было людей. И всем ты нужен, все хотят тебе что-то продать или обменять.

Мне, наверное, очень повезло, что я подхватил всего лишь гепатит, а не какую-нибудь болезнь "дум-дум" - нечистоты в Индии никто не убирает, их принято выбрасывать на улицу, чтобы гнили прямо у порога. Не знаю, почему. Может быть, это местный обычай, может быть, религиозный запрет, может быть, это из области философии - поди разберись! Индуистика - путаная штука. При случае расспрошу востоковедов.

Вот она, заветная черта! Я то снимаю очки, то надеваю - не знаю, кем притвориться. Впереди непальские солдаты шмонают повозку, запряженную пони. Наш автобус пропускают сразу - нас уже проверили, нас обыскали на таможне; "нас" - это в смысле: всех пассажиров, кроме меня и Шапура. Прощай, Индия! Pадуйся, что у меня нет денег и времени маркиза де Кюстина!

В Непал я проехал вдвойне нелегально - с чужим паспортом и без визы.

- Как дела? Хорошо! - крикнул мне Шапур по-русски, как только мы въехали на территорию Непала. Я автоматически ответил ему тоже по-русски, но тут же захлопнул рот ладонью. Американец на секунду оторвался от книги по йоге и посмотрел на меня, я бы сказал, подозрительно.

Отъехав от границы метров на 300, автобус встал на несколько часов. Выходи, перекур! Шапур предложил мне сходить куда-нибудь поесть. Пройдясь вдоль ряда лавок, мы вскоре обнаружили небольшой ресторан: покосившийся кирпичный дом, крышу которого с потолком, вероятно, унес ураган. Внутри, в углах из щелей в стенах росла полынь, под столами спали собаки и разгуливали петухи. Подошел официант - босоногий пацан лет четырнадцати.

- Мне вот этого, с черными пятнышками, - сказал Шапур, показывая пальцем на петуха. Пацан выхватил нож и начал бестолково, под смех посетителей, бегать за петухом.

- Надо зарезать его по-мусульмански! - заметил мне Шапур, проведя двумя пальцами по горлу, - Эй, кто так делает? Дай мне нож сюда!

Тренированным движением он схватил петуха за шею, коленом прижал к полу и через десять секунд петух совершил свой последний путь на кухню.

К нам присоединился наш водитель-индус. Увидев меня, он громко рассмеялся, но почему - объяснять не стал. Следом за ним подошел непалец, отнесший пограничникам мой паспорт. Присев к углу стола, он заказал виски на всех.

- Слушай, у тебя есть доллары? Продай мне! - зашептал он.

- Долларов нет.

- Тогда хочешь, я обменяю индийские рупии на непальские?

Это пожалуйста. Сначала, правда, вышла небольшая заминка, потому что у непальцев не только алфавит свой, но и цифры другие. С любопытством я рассмотрел на банкнотах портрет короля Бирендра Первого. В королевствах мне бывать еще не приходилось. Причем Непал - королевство настоящее. Британия, Дания или Швеция - давно уже на самом деле не монархии. По убеждениям я республиканец, однако понимаю, что не все заслуживают республики. Предпочитаю Романовых этому цирку с акробатами, клоунами и дрессированными зверьми. Предпочитаю королеву Викторию индийской династии Неру-Ганди. Так что царствуй на славу нам и на страх врагам, король Бирендра Бир Бикрам Шах Дев!

Один за другим, подошли еще три человека, и каждый заказывал виски на всех. Было шумно и отчаянно весело; жареный петух был великолепен. Шапур сначала отказывался пить, но, вняв убеждениям, что виски - не вино, и в Коране про виски ничего не сказано, тоже заказал на всех.

- Так значит, вы из Италии! - подсел к нам человек, представившийся местным учителем (учителем чего - уже не помню, во всяком случае, не итальянского языка) - Всю жизнь мечтал побывать в Италии! "Я тоже", - чуть не вырвалось у меня.

Учитель оказался разговорчивый, и вскоре мы завели с ним обычный пьяный русский разговор - то есть, разговор о политике. Он рассказал мне, что его величество ведет очень сложную игру, маневрируя между Индией и Китаем: независимостью от Китая они обязаны Индии, а от Индии - Китаю.

Как раз в эти дни террористы свирепствовали в Европе, а американцы бомбили Муаммара Кадаффи - мне было забавно узнать от учителя, как борются с терроризмом в Непале. За полную достоверность этой истории не ручаюсь: за что купил, за то и продаю.

Человек двадцать палестинцев приехали в Катманду, прослышав о группе израильских туристов, путешествовавших по Непалу. Большую часть палестинцев тут же арестовали по чьему-то доносу. Однако пара оставшихся на свободе террористов сумела-таки добраться до израильтян и захватила их в отеле. Они думали, что дальше все будет, как в Европе: сейчас же понаедут представители властей, будут хныкать и выпрашивать милостей. Сейчас с ними будут целоваться корреспонденты, брать у них интервью и выяснять глубинные корни причин, побудивших их на этот поступок. Случилось несколько иначе. Король объявил, что будет вешать по одному захваченному палестинцу в час, и приказал соорудить виселицу прямо напротив отеля. Всю ночь плотники визжали пилами и стучали молотками. Наутро, увидев виселицу, сооруженную по всем правилам эшафотной архитектуры, палестинцы тут же сдались и воссоединились в тюрьме со своими благодарными товарищами. Такая крутость была вызвана во многом тем, что перед этим в Катманду отечественные террористы взорвали несколько бомб. Не хватало еще террористов импортных!

Когда я приехал в Непал, как раз происходили выборы в местный парламент. Наш автобус несколько раз обыскивали солдаты, вооруженные пистолетами и бамбуковыми дубинками: искали взрывчатку. Я сначала равнодушно относился к этим обыскам, но, заметив тревогу на лице Шапура, тоже заволновался: как бы не поймали меня здесь с одним паспортом в одном кармане, с другим - в другом.

- Что будет, если нас задержат? - спросил я тогда Шапура.

- Не знаю. Аллах даст, пронесет. - ответил он.

Я отдал Шапуру подаренную мне в посольстве морскую кепку с надписью "Китти Хоук", чтобы выглядел немного позападнее: мы обратили внимание, что американцев почти не обыскивали. Я забыл сказать, что целью моего побега в Непал была отнюдь не сдача непальским властям, - мне просто нужно было добраться до американского посольства в Катманду. С непальцами гораздо легче договориться, чем с индийцами - вот в чем была основная идея этой поездки. Никто не давал мне никаких гарантий, и я не мог чувствовать себя в безопасности, не мог расслабиться и думать, что все уже позади.

Я напрасно ждал - когда за поворотом покажутся снежные горы? Их так и не было видно до самого Катманду. Непал отнюдь не богаче Индии, но чище, аккуратнее, и не так густо населен. Горы, как я заметил, несомненно оказывают благотворное влияние на человеческую породу. Приехав в Катманду, мы взяли такси, и я произнес все ту же волшебную фразу-заклинание:

- В американское посольство, пожалуйста!

В посольстве нас обыскали. Меня оставили, а Шапура попросили на улицу. Больше я его не видел. Надеюсь, что пули царандоя миновали его, и он до сих пор пребывает в добром здравии. Эй, Шапур, привет от шаурави америкэн!

В посольстве я прожил около десяти дней. Сначала ко мне приставили человека с револьвером, но уже на следующий день строгости поуменьшились. Это были незабываемые дни законного безделья. В моем распоряжении был дом посредине соснового парка, - я часами валялся на диване или ходил по дорожкам. Я опять попал в бакалейно-гастрономический рай: опять наперегонки все тащили мне мешками всякую снедь, и опять я во всех подробностях изучал картинки и рекламы на упаковках. "Отдыхай, отдыхай! Приедешь в Америку, побегаешь!" - говорили мне, но я пропускал эти слова мимо ушей. Если уж здесь так здорово, то что будет в Америке!

Мне дали коротковолновый приемник, и я наслаждался чистейшим приемом "Голоса Америки" - глушилки до Катманду не добивают. Наткнулся на "Маяк", с волнением узнал, что посевная в Горьковской области этой весной прошла успешно. Что ж, дуракам закон не писан...

Из Женевы прилетел голландец. Не тот голландец, а другой - знакомый того голландца. Он вступил в переговоры с непальскими властями, но те и слышать обо мне не хотели: "Пусть он исчезнет куда-нибудь, испарится, аннигилирует!" - был их ответ. Мне этого только и надо было.

Сперва сказали, что я лечу в Таиланд. Таиланд так Таиланд. Затем - в Пакистан. Хорошо, летим в Пакистан. Оставалась только подождать конца бумажной волокиты; в частности, мне нужна была итальянская виза, а в Мексике в это время проходил чемпионат по футболу, и во всей Италии никто не работал, министерство иностранных дел в том числе.

"29 числа месяца джеста 2043 года эры Бикрамов", то есть 12 июня 1986 года, я и голландец совершали на машине последний круг по Катманду перед отлетом в Карачи. Проезжали мимо советского посольства.

- Как дела? Хорошо! - высунулся я из окна машины.

Остановились на несколько минут у итальянского посольства, забрать визу. Во всем посольстве мы нашли одного человека - толстого итальянца с болонкой на коленях. (Мне странно было видеть это. Американское посольство больше напоминает осажденный военный лагерь - люди в униформе и без нее шепчутся в переносные рации, глазки, телекамеры на каждом углу). Толстяк поставил печать в мой новый паспорт, выданный Международным Красным Крестом, и мы направились в аэропорт.

Самолет наш взлетел почти в полдень, так что ни заката, ни восхода над Гималаями я так и не увидел. Уж извините, Ольга Евгеньевна. Но сами Гималаи видел - зрелище впечатляющее, голландец пять пленок извел, и все тыкал пальцем в иллюминатор, называя вершины.

Карачи мне понравился. Хороший город, жалко, что провел в нем всего лишь 12 часов. Голландец провез меня на машине по центру, показал резиденцию Зия-Уль-Хака, где тот останавливался, наезжая из Исламабада, сводил в дорогой ресторан. Голландец этот был, однако, несколько другой голландец. Это был человек, до бесконечности довольный собой - мне таких еще не приходилось встречать. (В конце концов, я тоже доволен собой, но во всем надо знать меру, господа). Подозреваю, что он представлял себе весь мир как бесконечную цепь ресторанов, отелей, столичных аэропортов и туристских аттракционов, он думал, вероятно, что все поражены его лоском и умом, и что все женщины давно и безнадежно в него влюблены. Слово "влюблены", впрочем, слишком старомодно для такого современного, такого европейского человека. Он показал мне фотографию своего дома с видом на Монблан. Здорово. Свой античный автомобиль - колеса со спицами. Шик. Фотографию двух своих дочерей. Девочки что надо. Только девочки, как бы вам это сказать, не совсем одетые - нет, не совсем голые, но ... Я понимаю, конечно, это не просто так, это "художественное фото", это "искусство", но ...

- Да что ты пристал, сибирский валенок? Это - Европа!

- Молчу, молчу!

Голландец любезно обменял остаток моих непальских денег на швейцарские франки, отвез меня в аэропорт и посадил на самолет "Хо-Ши-Мин - Карачи - Париж". Аэропорт в Карачи был весь набит военными. Нас проверяли несколько раз, прежде чем я добрался до самолета. Но как видно, строгости не очень помогают - двумя месяцами позже палестинцы захватили здесь самолет и удерживали его, пока их не взяли штурмом. Зачем штурм? Почему никто не спросил совета у непальского короля? Восточных людей нужно не штурмовать, а давить им на воображение - оно у них богатое. На Востоке надо стрелять не из самых точных пушек, а из самых громких, - как сказал генерал Скобелев.

- Наш самолет "Париж - Карачи - Хо-Ши-Мин" ... - объявила стюардесса ... Всем, конечно, все равно, спят себе в креслах - а я, тяжело дыша, рассматривал звезды на небе, пытаясь определить, куда мы летим. Через две минуты стюардесса поправилась. Еще я боялся, как бы самолет из-за непогоды или неполадок не приземлился где-нибудь в дружественной Румынии. Весело было бы сойти с самолета прямо в лапы Вьетконга или Чаушеску!

Самолет, пробив облака, пошел на снижение. "Франция!" - радостно подумал я, увидев внизу землю.

В Орли я обменял свои швейцарские франки на французские и пошел было пить пиво, коротать время до самолета в Рим. Но не тут-то было. Я спросил у вроде бы вполне приличного человека в штатском, где бы мне отметить мои билеты? А он в ответ сунул мне под нос удостоверение полицейского и предложил пройти. Прошли. Обыскивали меня с полчаса. Что искали, не пойму - вещей у меня почти не было. Хорошо, что свой итальянский паспорт я оставил в Непале...

- Кто такой Себастьян Фернандес? - допытывались полицейские, найдя у меня листок, который я приготовил для индийской таможни, хорошенько запрятал и забыл в кармане.

В Катманду меня пригласила на обед семья одного дипломата. Там мне показали фильм "Звездные войны", и составили для меня список героев и их амплуа, чтобы я лучше понимал происходящее на экране. Листок этот я хитроумно засунул в англо-русский словарь, подаренный мне тем же вечером.

- Кто эти люди?! Какое вы имеете к ним отношение? - стуча пальцем по списку участников Первой межгалактической войны, допрашивали меня французы на ломаном английском.

- Это "Звездные войны", - отвечал я, что звучало подозрительно и попахивало международным шпионажем. Невольно вспомнил я пограничников, поймавших меня у Черного моря - не поймешь, вправду эти полицейские такие или просто прикидываются?

Изучив аэрозольный баллончик с деодорантом - мой первый шаг к американизации - меня отпустили. До самолета осталось недолго, пил пиво торопясь. Забежал в газетный киоск - одна порнография. Это мы уже знаем. Европа.

Из Парижа в Рим я летел первым классом. Звучит красиво, не правда ли? Так и хочется, собравшись с друзьями, посреди разговора скромно вставить: "Помнится, лечу я первым классом из Парижа в Рим..." В аэропорту "Леонардо да Винчи" наш самолет зарулил на стоянку прямо напротив самолета "Аэрофлота". Этого еще не хватало! Быстрым шагом, не оглядываясь, тороплюсь к таможне. Кто это там, за барьером таможни, топчется с плакатом - на плакате огромными буквами мое имя? Вы что с ума сошли? Уберите сейчас же, увидят же!

Встречал меня низкого роста пожилой итальянец, совершенно не говоривший по-английски. Безуспешно пытался я расспросить его , где я буду жить в Риме и сколько дней. Он что-то очень долго объяснял, но ничего, кроме "Мамма миа!" я не понял. Зато я все понял - слово в слово - когда он, обнаружив, что его автомобиль вплотную зажат другими запаркованными машинами, обрушил на небеса поток проклятий. Ох уж этот южный темперамент! Растолкав машины бампером, он все-таки умудрился выбраться на открытое пространство, и мы поехали в Рим.

"Италия!" - радостно думал я, оглядываясь по сторонам. Мы пересекли Тибр, проехали мимо Колизея и остановились у небольшого отеля под названием "Уорлд". Пожилой итальянец проводил меня внутрь, и, наскоро представив какой-то женщине, тут же исчез. "Манджаре!" - сказала мне женщина. Ничего не понял. "Манджаре, манджаре, манджаре!" - повторила она раз пятнадцать. Наконец, она догадалась покрутить кулаком около рта, что на международном языке жестов означает "есть". Я заметил на стене несколько написанных от руки объявлений по-польски. "Социалистические туристы" - подумал я без удовольствия, - "Надо держаться от них подальше". "Манджаре!" - повторила еще раз женщина, показывая на лестницу, идущую в подвал. В подвале располагалась столовая. Там было пусто, только один молодой человек, не спеша, протирал столы.

Увидев меня, он обратился ко мне по-итальянски. "Не понимаю", - ответил я по-английски. Молодой человек перешел на английский: "Откуда вы?" - "Из Америки" -. ответил я. "О, вы из Америки? Здорово!" - воскликнул он, - "Но вы, наверное, не коренной американец, судя по акценту?" - "Да, я родился..." (я на секунду задумался) "...в Финляндии." - "А я в Польше." - "В Польше?" - "Да." - "А что вы здесь?... Туристом?" - "Нет, я убежал из Польши." ("Вот так совпадение", - подумал я, - "Только приехал в Италию, и тут же наткнулся на человека со сходной судьбой!") "Нет, я не из Америки, я сбежал из России", - сказал я правду. - "Из России?" - удивился поляк, и тут же перешел на русский. "Я изучал русский в школе", - сообщил он мне. Выяснилось, что этот отель называется "Уорлд", то есть "Мир", совсем не случайно - здесь жили не обычные постояльцы, а беженцы из полутора десятка стран: из Польши, Румынии, Болгарии, Ирана, Афганистана, Вьетнама, Эфиопии. Из Советского Союза я был один.

- Был здесь месяц назад один татарин из Казани. Он сбежал в Иордании. Сейчас он уже в Америке, - сказал мне поляк.

У меня даже настроение немного испортилось: целый месяц считал себя за героя и гордился своей исключительностью, а теперь смотри - вон сколько нас! Бегут люди от коммунистов, хоть тресни! Даешь им бесплатное образование - бегут. Бесплатное медицинское обслуживание - бегут! Гарантируешь им право на труд - все равно бегут!

Я прожил в этом отеле несколько дней. Обменял свои французские франки на лиры и ходил с поляками и румынами пить дешевое разливное вино. Только вино это не шло мне впрок - уже от одного глотка меня мутило. Это был привет из Индии - у меня начинался гепатит.

Обошел пол-Рима пешком, был в Ватикане, послал оттуда знакомым в Ленинград открытку, - написал что-то про погоду, подписался вымышленным именем. Это был 1986 год. Гластройка и перегластность только начинались. Я был уверен, что мои письма никогда не дойдут, и я больше никогда не увижу никого из моей прежней жизни. "Как бы мне сообщить о себе?" - гадал я.

Я прилетел в Нью-Йорк вечером 18 июня. На другой стороне земли было уже 19 июня - мой день рождения. Америка! - неплохой подарок ко дню рождения. На таможне улыбающийся негр проверил мои документы и пожал мне руку. "Свобода!" - сказал он.

Нью-Йорк... Я в затруднении - о чем писать, о чем нет. Боюсь завязнуть - о Нью-Йорке можно многое сказать. А можно просто: "Нью-Йорк" - и все понятно. О чем писать? Те, кто жил в Нью-Йорке, и сами все знают, а другим никакие описания все равно не дадут правильного представления об этом городе. Сколько раз я слышал о Нью-Йорке! И вот приехав сюда, увидел, что все здесь не так, как я представлял себе. Можно уже ставить точку. Лишь вкратце расскажу дальнейшее.

Первую неделю я прожил в филантропической квартире в Бруклине, в ультра-ортодоксальном еврейском районе. Меня поселили там то ли с венгром из Румынии, то ли с румыном из Венгрии - я так и не разобрался. Он знал несколько слов по немецки, так как полгода жил в Вене, я тоже - в основном из фильмов про Вторую войну, - так мы и общались.

Помнится, в первый день я шарахался на улицах от этих странно одетых людей: "Что это за узбеки в тюбетейках?" - думал я, - "Зачем такие длинные локоны у детей? Зачем в такую жару носить меховую шапку? Что за разночинцы в сюртуках 19-го столетия?" Идешь по улице с удивительным ощущением: с одной стороны, никого не хочешь обидеть, с другой - улыбку сдержать почти невозможно. Я , конечно, понимаю, что в библейские времена именно так и одевались. Ведь очень удобно - надел черный костюм с иголочки, черную шляпу - сел на верблюда, и поехал слоняться по синайским пустыням... Только я не удивлюсь, если как-нибудь в 22 столетии в этом районе в синагогу будут ходить в джинсах и в майках с надписью "Майами Вайс". Что ж поделаешь - традиция.

Затем целый месяц я прожил на небезызвестном Брайтон-Бич. Маялся от июльской духоты и гепатита. В одно прекрасное утро я обнаружил, взглянув в зеркало, что лицо мое абсолютно желтое. Был очень слаб, почти ничего не ел. Но все-таки съездил на Манхэттэн посмотреть на салют в честь 200-летия Статуи Свободы. Мой сосед по квартире, алкоголик Роман, нигде не работал, весь день сидел дома, громко матерился, пил водку или врубал на полную мощность Высоцкого и Аллу Пугачеву. Это меня больше всего поразило: целый месяц пробирался, и на тебе - Алла Пугачева орет из каждого окна! Старуха, тоже соседка, устроила мне скандал, когда я ее спичками зажег газ - чай подогреть. В магазинах из-за прилавков мне хамили советские товароведы. Между собой они общались на особо мерзком одесском жаргоне, переполненном уменьшительными и ласкательными суффиксами. Я так и оглядывался по сторонам - не покажется ли в толпе Ольга Евгеньевна, не закричит ли начальница: "А за границу больше никогда не поедет!" ...

Август я прожил в пуэрториканском Гарлеме, на Верхнем Манхэттэне. До сих пор ненавижу мороженое: каждую ночь возле моего окна останавливался фургон с мороженым и клавесинной музыкой заманивал покупателей. И играл он всю ночь - одно и то же. Днем я убегал от пуэрториканцев через Гудзон по мосту в штат Нью-Джерси, и сидел до заката в историческом парке Форт Ли.

Наконец, мистер Спенсер, бывший советник бывшего эфиопского императора Хайле Селассие (я не шучу), предложил мне замечательную работу - вместе с ямайскими неграми собирать яблоки в Коннектикуте. И я с радостью согласился.

В день перед отъездом из Нью-Йорка я в последний раз пошел по мосту Джоржа Вашингтона в Форт Ли. (Хозяйка моей квартиры, пожилая эстонка, была уверена, между прочим, что первого американского президента так и звали - "Джордж Вашингтон Бридж.") Я не торопился - часто останавливался и смотрел вниз, на Гудзон. Вон две баржи плывут - одна вниз по реке, другая вверх... Недавно был дождь, и теперь весь Манхэттэн великолепно просматривался до самого океана. Я шел совершенно один. Машины со страшной скоростью проносились мимо. Но неожиданно все движение на всех линиях встало, и мост мгновенно заполнился тысячами машин неведомых мне марок. Незнакомые люди улыбались и махали мне руками. И вдруг - я понял! Вдруг - до меня дошло! Что все получилось, что я в Америке, что я победил!

Я никогда не был советским гражданином - такого гражданства вообще не существует. И я еще не американский гражданин. Но всегда я считал себя - следом за Иосифом Флавием и Анахарсисом Клоотцем - гражданином Вселенной. Это гражданство может получить всякий - стоит только пожелать. И ритуал вступления в это гражданство очень прост. Надо ударить себя в грудь и зычным голосом крикнуть: